МЕЖДУ

Я посвятил повесть моему другу Эду, ушедшему из жизни так рано. Всё, что я хотел высказать за время с ним и без него, я выкрикнул, выплескал, выплакал здесь, в книге, которую Вы, дорогой Читатель, держите в руках. Предостерегая Вас от заблуждений, хочу попросить: не сравнивайте меня с моим героем Лео. Мы разные люди. Дальше нам идти порознь…

«Между мною и тобой, между небом и землёй, между нами…»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Поезд Москва – Петербург, сентябрь 2005 года.

Я включаю ночник в купе, принимаю сидячее положение, тру ладонями лицо и смотрю в окно. В тёмном стекле я вижу своё слегка вытянутое отражение. В его размытых очертаниях мелькают огни дачных посёлков, железнодорожных станций, пролетающих мимо электричек. Отражение то пропадает, то возвращается. Становясь более чётким, оно словно пробуждается вместе со мной. Мысли… мысли… Их так много, они, как из старого блокнота листки, разлетаются во все стороны, а я их собираю и складываю в стопку, собираю и складываю…
В моё полностью проснувшееся сознание врывается голос Яны, наш вчерашний телефонный разговор. Слова начинают звучать громче, радость моя сменяется грустью, а отражение из-за наступившего утра теряет чёткость и исчезает вовсе.

- Эд умер.
- Как? Что ты такое говоришь? Этого не может быть!
- Да, Лео, после операции. Он не проснулся, был в коме, а теперь всё…
- Господи! Боже мой… Яна… Яночка…

Она плакала, и я пытался как-то успокоить её, хотя понимал, что это бесполезно. К моему горлу уже подступал тот самый комок, и я плакал вместе с ней.
Яна будто ждала моих слёз. Ей сразу стало легче. Всхлипы исчезли, голос приобрёл дикторскую чёткость… А я поймал себя на мысли: всё, что со мной происходит – это кино.
Она продолжала говорить, о чём-то спрашивать. Я отвечал, но думал уже о своём.
Неужели отрезок нашей дружбы длиною в десять лет был дан мне для того, чтобы я вот так сел и написал об этом человеке? Эд… Такой свой… Он умер… Как же несправедливо!

- Ты меня слышишь? Лео!?
- Да, я здесь…
- А я ведь чувствовала: что-то не то, он мне даже приснился в Ялте. И сон был такой странный. Будто пришла в палату утром, за пару часов до операции, в клинике шумно, все бегают, суета страшная. Долго искала дверь, попадала всё не туда, нашла, захожу – сразу такая тишина и мы. Я спрашиваю его: «Что тебе снилось сегодня ночью?» А он отвечает: «Мне снилось, что я женщина и что меня любит мой мужчина». Представляешь?!

Я выхожу из купе покурить и умыться, и на обратном пути беру стакан горячего чая. На столе лежат тетрадь и ручка. Всю ночь я сочинял, чтобы хоть как-то отвлечься.
- Кажется, стихотворение получилось.
Говорят, это первый признак шизофрении – разговаривать вслух со своим отражением в зеркале. Ну и ладно. Я даже очень ничего… Мешков под глазами, синяков и прыщей нет. Мне необходимо выглядеть свежим, выспавшимся, ведь я еду из Москвы. Это Питер сонный и неторопливый – Москва не такая.
В голове опять возникает диалог. Наши голоса звучат, как старая виниловая пластинка.

- Алло, это я.
- А! Вечный студент! Ну, как ты? Тебе ещё не надоела столичная суета?
- Эд, я скучаю.
- Ну, так в чём дело!? Приезжай, давай, места у меня много. Когда ждать?
- Я не знаю. Надо планировать.
- Не надо планировать. На вокзал и вперёд!
- Да, пожалуй, ты прав. Как ты?
- Отлично. Я стал моделью, и даже очень неплохой!
- Да-а-а?! Поздравляю.
- У меня показ за показом, и ещё кое-что… ты просто обалдеешь, но это не по телефону. Это секрет.
- Даже для меня?
- Нет, ты не так понял. Для тебя это будет сюрпризом. Эффект неожиданности. Ты любишь сюрпризы?
- Смотря какие.
- Хорошие, Лео.

На перроне меня никто не встречает. Сентябрьское солнце заставляет надеть тёмные очки. Правда, и без него я сделал бы то же самое – начало нового дня всегда слепит.
Я направляюсь, сливаясь с толпой, к зданию вокзала и по пути ещё надеюсь встретить Яну. Её нет. Она стоит сейчас в пробке. Набирая номер Кислого, Яна медленно продвигается в колонне машин.

Сегодня Кислый, как ни странно, ночевал дома. В столовой его огромной квартиры
всегда работает кофеварка: запах кофе – неотъемлемая деталь. Кислый любит всё, что бодрит. Кто он такой, этой Кислый? Да никто, наш общий знакомый. Назвать его другом нельзя, недругом тоже, приятель он и есть приятель, мы знаем его очень давно… есть и есть – что ещё…

- Лола, тебе хорошо?
- Да…
- А так?
- Да-а-а… ай!.. м!.. мх!..

Лола – новая девушка Кислого. Я не знаю её – я просто представляю, какой она может
быть. Они познакомились в клубе, и Кислый пригласил Лолу к себе. Та с удовольствием села в его спортивную машину, а, придя в гости, сразу полезла в джакузи. В такую машину и такое джакузи села бы любая девушка.

- Телефо-он!.. Э-эй!.. Кислый!..
- Да… слышу… сейчас… блин!.. где мои трусы?!.. вот!..
Надевая задом наперёд семейники, Кислый бежит к барной стойке. Там он находит вибрирующий в танце мобильник.
- Алло…
- Кислый, привет, это Яна. Ты собираешься?
- Да.
- Не опоздаешь?
- Я буду вовремя. Не ложился я, боялся проспать.
- Ты не был в клубе?
- Что? Нет. Я дома.
- Жду тебя.
- Да, конечно… Я буду не один, с Лолой.
- С кем? Я не слышу!?
- Ты её не знаешь, она хорошая, Ло-ла!
- Ты в своём репертуаре, Кислый. Только не опаздывай, я жду тебя, с Лолой или ещё
с кем, неважно…
- Не волнуйся, я уже в трусах и пью кофе.
- Хорошо, я еду на вокзал. Лео приезжает…

Кислый наливает две чашки горячего кофе. Он наблюдает, как Лола приводит себя в порядок у зеркальной стены прихожей. Зализывая вперёд мальчишескую чёлку, она довольно улыбается. Кому – непонятно. Может, самой себе? Или своему новому парню? А, может быть, ей понравился утренний секс в ванной. Ей двадцать два, и она счастлива, что всё вот так.
- Ло, выпей кофе. Если хочешь, сообрази бутерброд, посмотри что-нибудь в холодильнике. И мне тоже сделай, пожалуйста.
- Может, я не поеду с тобой? Я его совсем не знаю… не знала.
- Вот и узнаешь.

Скользя по паркету, Кислый скрывается в спальне. Он быстро надевает свои потрёпанные джинсы, футболку и носки. Лола идёт в столовую, открывает холодильник:
- Негусто… Из чего бутерброд-то делать?
- Там была колбаса?! – кричит из спальни Кислый. – Внизу посмотри!
- А я что делаю?
Лола наклоняется, выпячивая свой крепкий зад:
- Нет никакой колбасы!
Переминаясь с ноги на ногу, она шарит белой ручкой по полкам, передвигая какие-то баночки с иностранными названиями.
- Как это нет? – пристраивается сзади Кислый. – Вот же она.
Он прижимает Лолу к себе, и та, как кошка, прогибается ещё больше.

В кабине лифта Кислый широко улыбается и показывает Лоле ослепительно белые зубы. Кислый не влюбляется в таких девочек, как Лола, – он просто их трахает, ему двадцать пять.
- Чёрт! Я у тебя забыла очки.
- Мои возьмешь, – скалясь в зеркало ещё больше, прошепелявил Кислый.
- Я что, кислотница? Такие я не одену!
Кабина притормозила и мягко открылась. Повернувшись лицом к выходу, Кислый сделал шаг прямо на ожидающую лифт дамочку. Увидев его невообразимый «чиз», женщина дёрнулась и попятилась назад.
Они направились к машине.
- В бардачке выберешь себе «глаза», какие хочешь, – спокойно продолжил Кислый.
- Мне нужны очки, в которых ничего не будет видно, – не подумав, ляпнула Лола.
- Дура, это мой друг!
Кислый остановился и зло посмотрел на неё. Подойдя к машине, он резко открыл дверь.
- Садись, Ло-ла.
- Чего ты?
- Са-дись!
Лола обиженно села вперёд, красный Форд пулей вылетел из подземного гаража.

В бистро я успеваю съесть салат и выпить крепкий кофе. Мой телефон нервно звонит,
но я не отвечаю, потому что вижу Яну: она спешит к памятнику в центре зала, ищет меня глазами. Я иду к ней навстречу.
- Здравствуй, подруга.
- Привет, дорогой.
Яна берёт меня под руку, мы выходим на улицу.
- Ты не поверишь – я написал песню и посвятил её нам… Эду, тебе, мне… Её уже гоняют по радио.
- Наверное, грустная? – невесело улыбнулась Яна.
- Нет. Песня получилась такая позитивная. Потом спою – ты поймёшь…
- Знаешь, я не говорила тебе: он очень хотел, и последнее время особенно, видеть тебя. Он даже порывался лететь в Москву и всё время ныл: «Обо мне бы хоть написал, а ещё писатель называется…» Это он так, любя.
- Я это сделаю, Яна.
- Неужели?!
- Да…
- Это будет роман?
- Пока только песня, но, когда она звучит, я представляю Эда в больнице, в день операции.
- К сожалению, меня не было с ним в тот день, – тихо ответила она.
Я обнял её и быстро сменил тему:
- Во сколько нам нужно быть на Крестовском?
- Все подъедут к одиннадцати, а там – медленным шагом минут пять.
Я смотрю на часы Московского вокзала: девять.
- А сейчас куда мы?
- Цветы надо купить.
- Какие?
- Розы его любимые, ещё гладиолусы.
- Может, на Кузнечный?
- А там их продают?
- Раньше продавали, сейчас не знаю, но думаю да.
От вокзала этот рынок не так далеко, можно было и пройтись. Но мы ехали на знакомом мне авто, и я молчал, глядя в окно.
Добрались. Яна ушла к цветочницам, а я остался сидеть в машине. Смотрел на мою любимую площадь, на собор Владимирской Божьей Матери, его купола и колокольню. От солнца и золота слепило глаза. Здесь, на улице Достоевского, шесть лет назад я снимал квартиру.

У меня любовь была
Вырастали два крыла
Улетела – не допела
Одним словом, умерла

Пару снимков петербургских
И картинок акварель
Где искать тебя теперь?..

Питер, зима 1999 года.

Закончив читать, я тяжело задышал в телефонную трубку. Когда я пытаюсь декламировать свои, так сказать, нетленки, дыхание сбивается, точнее, я вообще перестаю дышать.
- Ну, как тебе? Только честно.
- Грустно, Лео. Может, есть что повеселее?
Повисла пауза.
Стихотворение на Эда не произвело никакого впечатления. Это позднее оно будет любимо им, любимо, как и остальные мои стихи. А сейчас он был настроен совершенно на другую волну – ему хотелось праздника.
- Повеселее, говоришь? Есть. Знаешь, где я снял квартиру?!
- Где?!
- На улице Достоевского, напротив бани.
- Да ты что! Вот это да-а-а! Я еду…
- Куда?
- К тебе, конечно!

Я раздвигаю шторы, показывая примчавшемуся ко мне Эду вид из окна.
- Смотри… дверь… видишь?! Это баня.
- Да-а… повезло же тебе, что я ещё могу сказать. Здо-ро-во!
Эд носится по квартире и радуется как ребёнок. Запрыгнув на чёрный стул, он громко,
с выражением импровизирует. Я смотрю то на него, то на этот старый стул, который
вот-вот сломается, и тогда Эд грохнется на пол.
- До свиданья, грусть и лишний вес, и похмелье тоже до свиданья! Здравствуй, банно-прачечный процесс, здравствуй, историческая баня!
- Ещё один рифмоплёт!
- Да, я такой! Весь в тебя. Пойдём, что ли, попаримся, с вениками, с тазиками?
- Сейча-ас? А смысл?
- А почему нет? Сейчас, и без смысла.
- У меня вон ванная есть. Милости прошу.
- Не хочу ванную, – сказал Эд и встал в позу. – Так я не понял: ты со мной или против меня?
- Я не против. Если ты хочешь… Значит, лишний вес? Или загрустил?
Эд смотрит в окно на дверь и вывеску над ней: «Ямские бани».
- Да завидую я тебе! Пойдём на разведку, место-то зна-ме-ни-то-е!
- Чем же оно знаменито?
- Говорят, пятница тут была «голубой» аж со времён Фёдора Михайловича! Хаживал ли он туда, на третий этаж, история умалчивает… А чего я примчался сюда?!
Я застываю и смотрю на него с открытым ртом.
- Не думай, – смеётся он, – я не гей.
- А я и не думаю, – заикаюсь я. – Не боишься там встретить своих поклонников?
- Кого? – удивляется он. – Поклонников? У меня их нет. Идём, заодно и поищем! А если не найдём – помоемся хотя бы для приличия и выпьем пива.
Эд спрыгивает. Стул разлетается на части.
- Блин! Так я и знал!
- Большой поэт сломал ваш чёрный табурет? Извини…
- Давайте, рифмуйте, ломайте всё, крушите…
- Склеим.
- Чем?! – Я собираю обломки.
- Нечем? – помогает мне он. – Значит, купим.
- Ладно, не надо, я сам… Ну, так что, куда мы?
- В баню! – настаивает Эд.
- Хорошо, – отвечаю я. – У меня час времени. Потом я бегу на репетицию с Ленкой – она нашла нового хореографа.

Мы заходим в баню. Нас встречает запах влажного дерева, веников и почему-то горелого масла. Я начинаю капризничать и морщу лицо.
- А масло-то здесь при чём? Фу-у-у!
- Возьми два билета. Я в буфет. Ты какое пиво будешь?
- Любое… Вот это вонь!
Я наклоняю голову к маленькому окошку и кладу деньги в пожелтевшую общепитовскую тарелку.
- Дайте два билета на третий.
Ярко накрашенные губы в ответ на мою просьбу кусают чебурек.
- Если в общее, то вам придётся подождать – там у нас очередь. Ждать будете?
- Будем, а зачем мы пришли?
- А я почём знаю, зачем вы сюда ходите?!
Кассирша заставляет меня покраснеть и отвести взгляд. Не прерывая своей трапезы, она цепляет окольцованными пальцами деньги, отрывает два билета и суёт их мне.
- Хамка, – тихо говорю я.
- Вы что-то сказали?
- Да нет… ничего…
- Тогда не стойте тут, вам туда, а у меня перерыв.
Окно кассы плотно закрывается, и я вижу Эда. Он подходит ко мне с двумя бутылками пива и точно таким же, как у хамки чебуреком.
- Ну что, взял билеты?
- Да, пошли.
- Чебурек хочешь?
- Фу-у-у…
- Очень даже ничего…
- Вот и ешь…
Получив два засаленных билета, мы поднимаемся на третий этаж по широкой, с большими пролётами лестнице. Я не смотрю на бесконечные горшки с цветами и не читаю сопровождающие нас банные лозунги – я думаю о хамстве кассирши…

Возможно, этот день был таким или немного другим – сейчас это не имеет никакого значения. В квартире моей была ванная с газовой колонкой, и наши редкие посещения «знаменитой» бани сводились лишь к одному – посидеть в парилке и выгнать из себя выпитый за ночь алкоголь. Приключений там никто не искал.

Питер, сентябрь 2005 года.

Открыв дверь машины, Яна отдаёт мне оба букета:
- Твои гладиолусы, мои розы.
- Ян… – говорю я.
- Что?
- Ты помнишь, тут была моя съёмная квартира? На Достоевского.
Я осторожно кладу цветы на колени. Яна садится за руль, и мы едем.
- Конечно, помню. И квартиру, и ваши бани. Я же всегда мечтала попариться вместе с вами. Правда, вы мне говорили: «Полом не вышла».
- Как это? – улыбаюсь я.
- Так это! Не вышла, не вышла… ваши слова.
Я начинаю смеяться.
- Что, не так? Ошиблась? Не то сказала?
- Не-ет! Надо же, ты всё помнишь.
- Такое забудешь…
- Ты ревновала?
- Глупостей не говори… Я обижалась. Я всегда хотела быть с вами. Всегда и везде.
Мы оба смеёмся и поворачиваем на красный сигнал светофора. Слава Богу, что нет гаишников, и что утренняя пробка рассосалась.

Едем по Невскому. Сегодня он мне кажется более ярким – не таким, как шесть лет назад. Да, Невский пестрит. Он похож на разодетого клоуна, ожидающего с минуты на минуту своего звёздного выхода. Обгоняя медленных туристов, местные жители, как всегда, рвутся вперёд. Они задают нужный проспекту ритм, разрезая собой толпу зевак. Уже не так часто приезжая в мой город, я стал замечать довольно странную особенность: я узнаю эти лица, словно видел их раньше. Конечно, видел. Я всегда любил пеший Питер. Центр города весь можно пройти пешком – Москву не пройдёшь… Может быть, поэтому, находясь в том «тогда», я запоминал их. Скорее всего, так оно и было… Люблю я петербуржцев!
А вот и Дом актёра. Когда-то во дворе этого жёлтого здания было летнее кафе. В нём я часто сиживал, слушая одну начинающую певицу. Со временем это переросло в крепкую дружбу, и певица стала мне совсем родной. Я хорошо помню не только её, но и квартиру, в которой она жила. Не квартира, а театральный музей…
Дорогая старинная мебель, бархатные шторы, вышитая скатерть на круглом столе – чего там только не было. В отражении большого антикварного зеркала портреты друзей и кинодив, вешалки с костюмами, экстравагантные шляпы, вазы с цветами, статуэтки, карнавальные маски – и Гулино лицо. Я ухожу в эти воспоминания с такой лёгкостью, будто бы всё было вчера. И мне не надо придумывать, чем она занимается сейчас, когда мы с Яной едем по Невскому проспекту. Я всё уже давно знаю.
Помню, как мы собирались на какую-то вечеринку, собирались стихийно и в разных местах. По её просьбе я купил охапку белых хризантем и примчался к ней. Уже при полном параде закрывая входную дверь своей квартиры, Гуля из-за этого букета долго не могла попасть ключом в замочную скважину. Она изловчилась и зажала цветы между ног. Когда на лестничной клетке появился сосед и увидел Гулин цветущий зад, от выражения его лица я чуть не помер. Приступ моего смеха был долгим и мучительным. Господи, какая же она смешная, эта девушка по прозвищу Сказка!

Минуту назад Гуля закончила свои последние косметические приготовления – выдёрнула щипчиками на лице волосинку.
- М-м-м… Как больно… м-м-м…
Бросив щипчики на гримёрный столик, она открыла блестящую коробочку и о чём-то задумалась. Потом опустила кисть в порошок телесного цвета и стала обильно пудриться.
- А-а-птчхи! Точно.
Пудра летала по комнате, и Сказка чихала…
- Птчхи!.. птхчи… точно…
Она думала об Эде и о том, что у них могло бы сложиться.
Гуля вышла на улицу. В руках она несла букет цветов и сумку, из которой торчала железная фляжка со шнапсом.
- Ничего не забыла? – спросил водитель.
Усевшись в салон, она достала фляжку, открыла её и сделала хороший глоток.
- Дорогой, ты же знаешь, всё самое необходимое всегда со мной. Трогай, опаздываем уже…

Мы с Яной проезжаем мимо Манежа, и он встречает нас огромной афишей прошедшей в городе Недели высокой моды. На афише – лицо Эда. Часть центрального шва немного разошлась, и лицо разделилось на две половинки. Оно стало похоже на разбитое сердце. Бело-перламутровый тон кожи, яркие алые губы, еле уловимая улыбка, маска, усыпанная стразами, огромный парик немыслимых расцветок.
- Ещё не сняли, видишь, висит.
- Автокран стоит, – отвечаю я, – значит, скоро снимут.
Тяжело смотреть на всё это. Узнал бы его под любыми масками.
Яна тормозит. Закуривает. В салоне становится дымно.
- У меня такое ощущение, что это сон, – задумчиво произносит она. – Мать, как увидела его в новом образе, чуть с ума не сошла. Её увезли на скорой прямо из морга.
- Да ты что!
- М-да…
- Старая у него мать?
- Ей около шестидесяти… Она из советского времени, бывшая коммунистка. Представляешь, что она испытала?
Я тут же представил себе эту сцену: мать-коммунистка, отчим-подкаблучник, врач морга и тело сына-транссексуала.
- Ты что-то сказал, Лео? Ты разговариваешь сам с собой?
- Что? Да, довольно часто. Я вижу, говорю, как это всё можно снять.
- Что снять? Афишу? Её снимут и без нашего участия.
- Сцену в морге.
- Ты шутишь?
- Почему? Нет. Хочешь, расскажу?
- Давай.

ИНТЕРЬЕР. МОРГ. УТРО.
Три пары ног идут по кафельному полу. Врач, мать и её муж подходят к большому холодильнику. Врач открывает одну из камер, вытягивает каталку, расстёгивает молнию мешка. Зритель тела не видит. Мать смотрит на сына. Муж стоит за её спиной.

МАТЬ (кричит)
А-а-а-а! Кто это!!! Не-е-е-ет!!! А-а-а!

Падает в обморок. Муж подхватывает её. Тащит на кушетку. С ноги матери слетает туфля. Врач быстро закрывает холодильную камеру, поднимает туфлю и бежит за нашатырём. Муж усаживает мать на кушетку. Та неожиданно приходит в себя.

МАТЬ (продолжает кричать)
Это не мой сын!.. Нет!.. Не-е-е-ет!!!

Врач спешит к матери с флакончиком нашатырного спирта. Отголоски её крика переходят в следующую сцену.

- Ну ты даёшь! Всё было почти так, как ты рассказал…
- И ты всё это видела?
- Да, я вызывала ей скорую. А какая сцена следующая?
- Наша с тобой.
- Где?
- В машине, здесь и сейчас.
- Как всё странно, – отвечает она. – Получается, мы уже играем?
- Все играют, Яна. Тебе не кажется?
- За эти несколько дней я очень устала, Лео. Мне уже ничего не кажется. Вчера отчим его позвонил, вечером, спрашивал, чем может помочь, интересовался, что и где… подозрительно как-то… После этого странного звонка боюсь, что и они будут там сегодня. Не случилось бы чего…
- А ты как думала? – отвечаю я. – Конечно, будут. Они же родители.
- Его мать считает меня виноватой.
- В чём?
- Не знаю, Лео. Я этот миф не придумывала. Я, правда, любила его как человека, как друга. Для матери, конечно, я была его девушкой, невестой – он ей говорил именно так, отмазывался от допросов, и она в это верила на все сто.
- Ну, понятно, разумеется…
- Пусть его мать считает меня кем угодно, обвиняет и прочее – мне всё равно. Я никому ничего не должна доказывать. Она с нами не жила. Я виню себя. Да. Но только за то, что поехала, дура, отдохнуть, когда он ложился под нож. Никогда не найду этому оправдания, никогда!
- Прошу тебя, успокойся.
Яна плачет, и с её ресниц стекает тушь.
- Тебе не в чем себя винить. Всё случилось так, как случилось… Нам надо ехать.
- Да…
Она затушила сигарету, завела машину, и мы поехали дальше.

Я стал смотреть на Яну совершенно по-другому. Мне казалось, что она постарела. Был даже момент, когда я не узнал её лица. Девятая линия Васильевского острова тоже изменилась, правда, с точностью до наоборот – улица помолодела. Здесь я жил, но недолго – меня не устраивали мосты. Я любил центр. Любил находиться в центре.

- Я же верила, что он не один, – продолжила она, – все же вокруг него были, но никого в итоге! Ни меня, ни Сан Санны… И никто не знал настоящей правды: что с ним, где он и как. Почти месяц лживой реабилитации! Убила бы гада-врача! Но он, говорят, свалил за границу, пидор.
- Бесполезно всё это, Яна. Какой спрос с врачей?! Эд обязательно подписывал какие-то специальные бумаги – «претензий не имею» и прочее… Это делают перед любыми операциями, ты же знаешь.
- Да, знаю. И Сан Санна была уверена, что Эд якобы в Швейцарии и прилетит к показу.
- Понятно, почему вы расслабились, – сказал я. – Эд улетел, и все ждут его возвращения.
- А кто мог подумать, что врач с подобной репутацией способен на такой обман?
Возникла пауза, и мы посмотрели друг на друга.
- Кто такая Сан Санна? – спросил я. – Откуда она взялась?
- Познакомились они в клубе. Она подошла к нему после выступления, предложила свои услуги, и он согласился.
- Что именно? Операцию?
- Нет. Об операции тогда речи не шло. Это уже потом всё было, позже. Она предложила ему подиум. Карьеру модели. Эд был счастлив. Он сразу купил квартиру, эту машину, стал «звездить» и капризничать. Мы часто с ним ругались.
- Почему?
- Может быть, я ревновала его к новой работе…
- Да ну, ты что? – Круто же…
- Да, круче некуда…
- Он мне ни разу не говорил о том, что в его жизни появилась такая женщина.
- Всё произошло за этот год, – продолжила Яна. – Очень быстро, даже слишком…
- Сан Санна… это что-то такое, железобетонное?
- Да, она сильная.
- Красивая?
- Есть такое. Мне кажется, что она и подошла тогда к Эду только из-за того, что увидела в нём себя.
- Это как?
- Помнишь его номер в чёрном парике?
- Конечно…
- А мейк-ап, помнишь?
- Не очень…
- Одно лицо.
- С ней?
- Да.
- Надо же… А она будет сегодня?
- Нет. Говорят, её уже нет в городе, как и врача.

Крестовский остров.

Кислый остановил машину и направился к уличной торговке, чтобы купить букет цветов.
- Можно я с тобой?
- Нет, сиди тут. Я сейчас.
Лола сделала обиженное лицо, достала сигарету и закурила.
У подземного перехода женщина торговала полевыми цветами. Кислый подошёл к ней и заглянул в корзину.
- Девушке понравится, – сказала женщина.
- Эта девушка любит розы. Но сегодня я хочу подарить ей незабудки.
- Пожалуйста, пожалуйста. Вот они, незабудки, пятьдесят рублей… выбирайте!
Она стала суетливо показывать Кислому сразу несколько букетов, на выбор.
- Можно этот? Вот, возьмите деньги, сдачи не надо.
Кислый пошёл к машине под протяжное «спасибо» продавщицы. Женщина стала махать над корзиной заработанной сотней и при этом что-то нашёптывать – видимо, какую-то молитву. Этим утром Кислый был первым её покупателем.

На Крестовском острове деревья завораживают. Они очень высокие и очень старые. Ещё их много. Если приехать сюда в солнечную погоду – такую как сегодня – сразу накатят воспоминания. Хочется дышать полной грудью, смотреть на залив, мечтать, сочинять, совершать разные глупости… На Крестовском осень особенно яркая. Это отличное место для художников-пейзажистов. Они здесь как грибы в лесу. Всё что-то пишут и пишут…

Из открытого красного Форда, стоящего у летнего кафе, звучала музыка. Лола, Кислый, Гуля и Жак сидели за столиком и о чём-то разговаривали. На белых пластмассовых стульях лежали цветы. Впечатление создавалось такое, будто все они собрались, чтобы идти на вечеринку в клуб.
- Пра-авда! – продолжала шутить Гуля. – Мы познакомились на рынке! Я искала себе стринги, а он покупал трусы! Я просто помогла ему их выбрать…
- Учись, Лола, как мужиков снимать надо! – смеялся Кислый.
Лола сделала вид, что не услышала этого странного замечания в свой адрес. Перед ней стояла другая задача – понравиться Гуле. Лола знала: если Гулю внимательно слушать и ещё при этом поддакивать, «дружеское соитие» произойдёт очень быстро. Все эти инструкции она получила от Кислого по дороге сюда.

- Сказка не из тех, кто вот так быстро подпускает к себе, – говорил ей Кислый.
- И что мне делать? – интересовалась Лола.
- Она не любит ничего нового – она всегда довольствуется старым. Хранит это старое бережно и ревностно.
- И что мне делать, Кислый?
- Но у неё, как и у всякой женщины, есть слабые места. И я знаю какие!
- Ну-у? Колись, давай! Что мне делать?!

В кафе Лола внимательно слушала Сказку и часто кивала головой. Гуле это нравилось,
и её несло. Она была счастлива своим утренним сольным концертом.
- А что такого?! Вижу – мужчина, с виду одинокий… не могу же я мимо пройти. Когда мужчины сами выбирают себе трусы, это говорит о том, что они одиноки. Это холостые мужчины. Проверено, сто процентов! Вот ты, Жак, трусы сам себе покупаешь?
- Нет, – ответил неуверенно Жак.
- Ему трусы покупает его друг, – неожиданно вставил Кислый.
- У меня нет такого друга, – обиделся Жак. – Я сам шью трусы. Моя коллекция мужского нижнего белья куда лучше вашего китайского ширпотреба.
- Вот это новость! Ты шьёшь трусы?! И я этого не знала!? Хм…
- Ты, Гуля, не знала этого только потому, что Жак для тебя – это так, часть твоей свиты.
- Ой, неужели ты мне грубишь? Тебе бы надо грубить Кислому.
- Я тебе говорю, чем я занимаюсь.
- Я знала, что ты строчишь. Я не знала, что именно! Вот теперь знаю.
- Я не строчу – я придумываю. Я модельер, Гуля.
- А я модель! Будем знакомы. Не обижайся на меня.
- На тебя обижаться бесполезно. Ты как соседнее государство: кому хочется войны с ним?
Гуля довольно улыбнулась. Слова Жака прозвучали как комплимент.
- Так на чём я остановилась? – продолжила она.
- На трусах, – тихо сказала Лола.

Припарковав машину, Яна посмотрела в зеркало, вытерла потёкшую тушь, бросила пачку сигарет в пухлую сумку.
- Теперь ты знаешь всё, – сказала она.
- Да-а, – протянул я. – А ведь шоу состоялось?! И все поверили.
- Ты знаешь, мне кажется, что оно продолжается и никогда не кончится, это шоу. Ты сегодня же в Москву?
- Да, вечерним, я взял обратный билет сразу.
- Понятно… Ну что, пошли?
Я беру цветы. Мы выходим из машины и идём в кафе.

Болтая без остановки, Гуля крутила головой, стараясь лишний раз обратить на себя внимание других посетителей кафе. Она не могла иначе. Всегда быть в центре – обычное дело для неё. А эти рассказы о любовных похождениях! Их можно издавать отдельными книгами.
- Потом мы поехали ко мне домой примерять обновки, – тараторила Гуля.
И тут она выдала фразу, от которой все схватились за животы:
- Выпили водочки – и трусы как рукой сняло!

Кислый, Жак и Лола нас давно заметили, и нам оставалось только прервать выступление артистки и поздороваться. Но мы продолжали стоять за спиной и ещё какое-то время наблюдать за ней.
- Если она не выйдет из образа, придётся положить ей руки на плечи, – тихо сказал я.
- Ты её напугаешь, – ответила Яна.
- Что такое, кто там?! – Гуля обернулась и увидела нас: – Лео! – крикнула она и встала из-за стола.
Я сразу здороваюсь со всеми, кого знаю. Не знаю я только Лолу, и Кислый нас знакомит.
- Это моя подруга, – говорит он.
- Новая, – тут же вставляет Гуля, думая про себя: «И не последняя».
- Очень приятно, Лола, – улыбаюсь я.
Она тоже отвечает мне улыбкой и почему-то краснеет.
Ревность закипает в Гулиных глазах. Я начинаю чувствовать какой-то подвох.
- Муза меня зовут, – громко говорит Гуля, приближаясь ко мне, – твоя Муза!
Она крепко обнимает меня.
- Да ты что? – шутя отвечаю я. – А меня зовут Лео.
- Да неужели, – подыгрывает Гуля. – А у тебя, мой мальчик, какой размер трусов?
Буквально на секунду я теряюсь.
- Ты что, забыла? – Сорок восьмой.
- Точно! – вспоминает она и хитро смотрит на Лолу.
Лола отводит взгляд и с надеждой утопающего смотрит на Кислого. Тот ржёт. Яна, ничего не понимая, сразу начинает допрос:
- Вы что, пьёте!?
- Шнапс. И пью только я, – отвечает ей Гуля. – У меня водитель, а мальчики – они за рулём.
Жак кивает головой.
- А такое ощущение, что пьёте, – продолжает допрос Яна.
- Пью – только – я, – повторяет Гуля и тянет меня за руку, за собой.
Яна садится за стол. Она здоровается с Лолой кивком головы.
- Может, чаю? – спрашивает её Лола.
- Я не против, – отвечает Яна.
- Какой ты любишь?
- Всё равно, только без сахара.
Лола уже спешит под навес, к бару. Теперь ей необходимо подружиться с Яной. И первый шаг – принести Яне чашку горячего чая. Лола совсем не дура. Она помнит и выполняет инструкции Кислого. Только Яна – совсем не Гуля. Заслужить её любовь просто.
Яна посмотрела на часы:
- У нас есть ещё минут десять.
- Они что, давно не виделись – Гуля и Лео? – спросил её Кислый, внимательно наблюдая за парочкой, воркующей в стороне.
- Около года, – ответила Яна.
На столик опустился стакан с чаем.
- Спасибо, Лола.
- На здоровье, Яна.

Гуле показалось, что за ней следит Кислый, будто он читает по губам её разговор с Лео. Она демонстративно повернулась к столику спиной:
- Я скучала по тебе…
- Взаимно, Гулёнок…
- Ты к нам за вдохновением?
- И за этим тоже. Как бы оно не оставило меня сегодня.
- Не оставит, не переживай. Наоборот. Так даст по голове – готовь бумагу и перо…
- Ушёл из жизни наш Пьеро…
- Не волнуйся, у него там праздник.
- Надеюсь…
- Ты когда обратно?
- Вечером.
- Жаль. Я так хотела спеть тебе наши песни.
- На ушко, перед сном?
- Оставайся, Лео, я спою-ю…
И она снова прижалась ко мне.
- «Самая красивая, ты мне говорил…», – пропел я.
- Дура-а-ак, – улыбнулась Гуля.
- Я дурак?! Нажралась тогда, в день прослушивания, а я, видите ли, дурак. Сама такая.
- Это было моё первое публичное выступление, между прочим…
- Хорошо, что не последнее. Не могу остаться, правда. Столько дел в Москве.
- К чёрту дела, Лео, – ответила она серьёзно. – Теперь мы твоё главное дело, понимаешь?!
- Это как?
- Это уже ты подумай, как…
- Ты подшофе?
- Пф-ф… Это моё привычное состояние! Ты меня забыл, что ли? – Я всегда такая.
- Гуля, я сегодня слишком далеко. А ты не забыла, зачем мы здесь собрались?
- Отнесись к этому философски, Лео. Рано или поздно все мы будем там. Единственное, чего бы мне не хотелось, так это забвения. Хочется оставить после себя что-то хорошее… Вот ты – писал мне песни, так?
- Ну…
- А я их пою.
- Замечательно.
- Это память? Память. Хорошая память? Хорошая…
- Тебе мало славы?
- Пф-ф… Меня каждая собака знает. Причём тут слава, Лео?
- Не лукавь, Гуля. Хочешь ведь, а?
- Ну-у-у… Лучше деньгами. Цветов не надо… Я мысль потеряла. Хотела сказать что-то очень умное.
- Ты хотела оставить миру хорошее, вечное…
- Да! Пожалуйста, Лео, напиши обо мне что-нибудь. Неужели я не заслуживаю хотя бы нескольких строчек?
- Что с вами со всеми происходит? Откуда ты взяла, что я собираюсь что-то писать? Не понимаю…
- У тебя в глазах. Оттуда и взяла.
- М-да? Придётся снова надеть очки.
- Бесполезно. Ну-у! Ты не сказал мне! Напишешь?
- Гуля, ты такой яркий персонаж, что, если я начну писать, ты затмишь всех.
- Ой, ладно, – расцвела она.
- Что «ладно»? Так оно и будет. Получится не драма наших дней, а комедия.
- Если ты про эту историю, то вот что я тебе скажу: ему бы не понравились наши скорбные лица. Уверяю тебя. Я хорошо помню, как он однажды сказал мне про свои похороны: «Будешь ныть, – говорит, – встану из гроба и плюну в лицо! Ясно?!» Я не знаю, почему он так говорил, но я это запомнила. Ему там сейчас хо-ро-шо!
- А я не собираюсь распускать слюни. Я, знаешь ли, уже в материале.
- Я и не сомневалась…
- А что тогда издалека, огородами всякими, сказала бы прямо, если всё знаешь…
- Я ничего не знаю, Лео. Натура я творческая, и во всём вижу…
- Деньги?
- И это тоже. Ты умный парень. Москва, надеюсь, тебя научила?
- Не думаю. В этой истории нет коммерческого успеха. Время не то, страна не та. Не готова ещё.
- Готова. И время – то!
- Твои слова да Богу в уши.
- Вот и поговорили, – полезла она за сигаретой. – Я тебя очень люблю. Ты пиши правду. Вот что важно: правда. И про меня не забудь.
Гуля закурила.
- Куда мы без тебя! – пошутил я. – Ты у нас одна такая, толстая.
- Я не толстая, я – Сказка, а её всегда должно быть много. Мне все так и говорят: «Гуля, тебя много!»
- Как я их понимаю! – засмеялся я. – Ну что, сказочница, идём, нас зовут.

Мы шли с цветами вдоль длинного каменного забора больничного городка. Видели, как охранник открывает большие ворота, как из ворот выезжает автобус и как этот автобус приближается к нам. С его появлением мне почему-то сразу стало не по себе.
В салоне сидели родители Эда и ещё какие-то люди. Заметив Яну, мать резко закрыла шторку окна, водитель прибавил скорость, и автобус скрылся за поворотом.
Яна стояла в полной растерянности. Мы смотрели на неё, и никто ничего не понимал.
Неожиданно она закричала:
- Они забрали его! Надо срочно за ними, поехали, быстрее!
Её крик вывел меня из задумчивости и вернул в реальность.

Мы бежали обратно к машинам. Из наших букетов отрывались и падали на асфальт лепестки цветов. В этот момент я думал о матери Эда. Я никогда не видел её раньше, Эд ничего не рассказывал мне о ней.
- Куда его повезли? Ничего не понимаю. Я всё сделала правильно! Что происходит? – продолжала кричать Яна.

И вот оно начинается – самое что ни на есть настоящее кино. С погоней, машинами, извилистой дорогой…
Никто толком не знал, куда поехал этот автобус. Но мы почему-то выбрали трассу вдоль курортной зоны, и наши машины неслись по ней.
Осень, пустынные пляжи, одинокие сосны, серые волны финского залива. Поднимаясь в небо и накатывая одна на другую, они будто соревнуются между собой, и, достигнув берега, с шумом разбиваются, исчезая навсегда.
Яна крутила баранку, а я смотрел в окно и уже представлял, как машина с киношниками едет следом за нами. А если снимать с вертолёта? Здорово! Я уже слышал и музыку, но пока ещё не думал о композиторе. Думал я о героях. Всё происходящее с ними казалось мне более чем забавным.
Машина Кислого шла параллельно нашей. Когда на горизонте появлялась какая-нибудь одинокая встречная, Кислый вставал в общий ряд, и Гуля очень нервничала. Почему? – Её машине в очередной раз приходилось отступать, давая Кислому место, а Гуля страшно не любила беспорядков на дороге. Это была самая настоящая погоня. Но автобуса, который мы догоняли, не было видно.
Яна остановила машину так резко, что я чуть не поцеловал лобовое стекло. Находясь уже где-то далеко, на съёмочной площадке, я расслабился, и если бы не ремень, «поцелуй» этот был бы очень жарким.
- Лео, извини, – сказала она, – извини, что не предупредила.
- Да ничего, – попытался ответить я.
- Всё, – выдохнула она.
- Что значит «всё»? Что-то случилось?
- Ничего не случилось – я больше не могу, ничего не могу…
Она вышла из машины. Я тоже вышел. Рядом тормозили машины друзей. Кислый что-то кричал Гуле, и та грозила ему кулаком, а потом крутила пальцем у виска. Жак наблюдал за их дорожной разборкой, и ему было смешно.
- Ты чего, Ян?
- Всё нормально, Лео…
Я подошёл к ней, взял за руку и прижал к себе. Может, от ветра или от горя, а скорее, и от того и от другого – она плакала. Холодный ветер лепил к телу одежду и трепал волосы.
- Понимаю, – сказал я, – это бессмысленная погоня. – Но давай посоветуемся со всеми, подумаем, что и как… Должен же быть какой-то выход.
- Где?.. Какой выход?..
Мы стояли посреди дороги, прямо на разделительной полосе. На эту белую линию подтягивались и все остальные. Гуля шла, кутаясь в какую-то шаль, Кислый прижимал к себе Лолу, Жак плёлся следом и зачем-то тащил с собой букет. Подойдя к нам, Гуля достала из сумки свою знаменитую флягу.
- Я, пожалуй, выпью, или просто слягу от такой погони!
Она сделала глоток, встала в позу и продолжила ругаться:
- Кислый!?
- Что?
Гуля повернулась к нему лицом.
- Ну? – повторился он.
- Почему ты всю дорогу заставлял меня дрожать!? Я уже побывала однажды на том свете, и мне этого хватило. Год на костылях ходила. Ты на дороге, а не в клубе!
- Ой-ой-ой, – пропел Кислый. – Ладно тебе. Выпей лучше ещё…
- Не «ладно». Выпью! Я жить хочу.
- Живи, кто тебе мешает?
- Твоя машина мешает.
- Всё. Я больше не буду, Гуля.
Ему совсем не хотелось ругаться.
- Ловлю на слове.
Она выдержала паузу и презрительно добавила:
- Тоже мне, Шумахер.

Какое-то время все молчали, пытались понять, вспомнить, зачем здесь находятся.
- Мы найдём его, обязательно, слышишь?
Я прижимал Яну к себе и старался успокоить.
- Да, – отвечала она, вытирая слёзы, – конечно, найдём, поехали… поехали…
- Куда поехали!? – возмутилась Гуля. – Я толстая больная женщина, и мне нельзя нервничать! Чтобы ехать, нужно знать куда! Или я не права? На вот лучше, выпей, это тебе поможет, – она протянула Яне свою нескончаемую фляжку. – Успокойся немного. Пусть Лео сядет за руль.
Неожиданно зазвонил чей-то мобильный, и все стали шарить по карманам.
- Это мой, – сказала Яна. – Алло…
- Яна?!
- Да…
- Это отчим Эда. Только не говори потом матери, что это я рассказал тебе – где…
- Где?! Ладно я – но люди, дорогие ему, собрались тут. Где он!?
Мы так напряглись, слушая голос звонящего, что перестали замечать холодный ветер с залива, машины на дороге, и то, что мы стоим на разделительной полосе.
- Рядом с нашим загородным домом, – продолжал голос, – там, где его бабушка. Я везу мать в больницу, ей совсем худо, прости…
И голос так же неожиданно пропал, как и появился. Связь прервалась.
- Ребята, – закричала Яна, – поехали! Я, кажется, знаю, где это.

Зеленогорск.

Сторож кладбища показывал нам дорогу. Он был пьян и любопытен. Его крайне интересовало, почему мать кричала, что родила сына, а хоронит дочь.
Смотрел он почему-то на меня.
- Да не обращайте внимания, – отвечал я, – она помешалась совсем.
Увидев место захоронения, Яна выпрямилась и замедлила шаг.
- Спасибо Вам большое, – сказала она. – Можно мы тут сами немного побудем? Простимся с другом…
- О чём речь, – продолжал пьяный сторож, – с другом? Пожалуйста… о чём речь… пожалуйста…
Он показал на могилу пальцем и пошёл в обратную сторону.

Мы стояли вокруг свежего холмика, на котором не было ни фотографии, ни фамилии, ни дат. И я не мог поверить, что всё это наяву.
- Если бы не сторож, мы не нашли бы его, – растягивая слова, сказала Яна. – Вот ты где, Эд. Прости меня. Не думала я, что всё вот так получится. Прости меня, слышишь?..
Она заплакала, по её щекам покатились слёзы.
- Я тебе тут принесла кое-что, – с трудом произнесла она и открыла пухлую сумку.
Очень красивое длинное платье опустилось на землю, следом легли наши цветы. Среди роз, гладиолусов, хризантем и двух гвоздик Жака выделялся букет незабудок. Я посмотрел на Кислого. Он рыдал.
Яна наклонилась и поправила на платье огромный кружевной подол. Разноцветные стразы заиграли на солнце своими гранями.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Я уезжал из этого города как будто навсегда. Казалось, ничто теперь не помешает мне забыть его, ничто не будет держать, как раньше, и звать обратно, пусть даже на пару часов.
Плакать было не стыдно – в купе, кроме меня, никого не было. Я смотрел в окно, пил водку и прокручивал в голове, как киноплёнку, произошедшие со мною события. Оставалось только одно: отбросить все эмоции и начать эту историю сначала. Но уже на бумаге…

(скачайте, чтобы прочитать полностью)

скачать

вернуться назад вернуться назад