САМОЛЁТ

Дом, куда меня принесли после рождения, был пленными немцами построен, трёхэтажный такой, на два подъезда дом.
Квартира коммунальная, на втором этаже, направо дверь. Жили в ней: мы, семья Добровых, и какая-то бабка. Я забыл имя, спрашивать у мамы не буду. Не любил. Боялся. Это отдельная история.
Что я помню? Купленного мне шоколадного зайца, уши которого съела Светка Доброва, первые шаги от дивана к кровати помню, пустые из-под водки в коридоре бутылки, яблочные огрызки под подушкой, полёт со второго этажа.
В три меня могло бы просто не быть. Вообще не быть. Жизнь до трёх – и всё. Спас деревянный настил. Как крышка гроба он лежал на бетонной могиле. Остальные… по периметру… грустили без крышек, томились в ожидании. На эту, мою, деревянным настилом накрытую… я, собственно, и приземлился.
Бумажный самолётик сделал круг, вернулся на подоконник. Мама в это время была на кухне, готовила мне кашу. Я игрался в генерального директора авиакомпании «Детство». Дотянутся до вернувшегося в аэропорт бумажного судна оказалось нелегко. Подставив табурет, генеральный вскарабкался и…
Она бежала в больницу прямо в халате и тапках. Здание – рядом, врач – хороший, фамилию – помню – Нечаев!
Пролежал я там неделю, пока не сошли с лица синяки. Кости, суставы, мышцы – всё было в целости и сохранности. Лицо пострадало. Жёсткая посадка на лицо.
Папа с улицы смотрел в окно. Я снова стоял на подоконнике. Уже больничном. Но теперь меня держала мама.
- Крепче! А то сейчас опять вылечу!
- Не вылетишь.
Он плакал, грозился её убить, курил, смеялся, снова плакал, хорошо помню этот момент с отцом.
Так моя жизнь разделилась на до и после… На до… полёта, и после полёта. И стала она другой.
Вот он – дом детства. Все могилы закрыты вишнёвым железом. Когда-то наше белое окно – бирюзовое. Цветочки там. Как символично. Цветочки. Там.

(отрывок «Долгие гастроли»)

вернуться назад вернуться назад